Бесплатные шаблоны Joomla

Дивный Фалль. Аркадий Мурашев

2007-07-12

  «Дивный Фалль» – так в своей книге «Мои воспоминания» называл князь Сергей Михайлович Волконский1 имение его прадеда – графа Александра Христофоровича Бенкендорфа2.

 

 

 

Дивный Фалль...

 

 

        С именем героя Отечественной войны 1812 года и заграничного похода русской армии в 1813–1814 гг., основателя и начальника III Отделения А. Х. Бенкендорфа связано появление в России одной из первых усадеб, построенных в неоготическом стиле. Знаменитый «Замок Фалль» стал замечательным памятником архитектуры эпохи романтизма.

 

 

Граф А. Х. Бенкендорф

 

 

        Началась его история в 1828 году, когда генерал-адъютант А. Х. Бенкендорф купил у барона Карла фон Юкскюля старую мызу, расположенную в 29 верстах от Ревеля. Место было необычайно живописным – холмы, покрытые лесами, быстрая речка Кейла, дюны на морском побережье…

        Усадьба получила название «Фалль», поскольку одной из ее достопримечательностей был водопад (по-немецки – Fall). А. Бенкендорф приобрел и соседние имения Мерремойз и Кэзаль, соединив их с Фаллем в единое целое.

        Новый владелец озаботился обустройством усадьбы, намереваясь превратить ее в вожделенное фамильное гнездо. В 1831 году Огюст Монферран, возглавлявший «Комиссию о построении Исаакиевского собора», рекомендовал шефу жандармов в качестве архитектора Андрея Штакеншнейдера3, числившегося при нем рисовальщиком чертежей.

        Через два года на месте старой мызы появился дворец, выстроенный из белого местного камня, напоминающий английский средневековый замок. Он был окружен огромным парком, в устройстве которого принимали участие адъютант по должности и инженер-строитель по образованию Алексей Львов4, скульптор И. Экнер и садовник Фридрих Винклер, который из сосен, елей, дубов, кленов, бука, кедров и других деревьев сотворил удивительное сочетание тонов листвы. Рельеф местности, с природными подъемами и спусками, открывал неожиданные ландшафты...

        «Блестящий алмаз, лежавший в своей грубой, первобытной коре, – писал прозаик В. А. Владиславлев5, – сделался предметом любопытства многочисленных путешественников и самоцветным камнем Эстонии в блестящей оправе».

        В 1833 году командующий Императорской Главной Квартирой граф А. Бенкендорф принимал в Schloss Fall императора Николая I и императрицу Александру Федоровну. Августейшие особы, в сопровождении свиты, осматривали замок, гуляли по парку. Первая самостоятельная работа молодого архитектора пришлась по вкусу императору, и Штакеншнейдер был приглашен в Петербург для выполнения заказов Императорского двора. Сохранилась хроника некоего А. Бюргера, описывающая пребывание в Фалле царской семьи: «После стола Их Императорские Величества изволили с Графом и Графинею и другими гостьми гулять по саду, и в память посещения Своего собственноручно как Императрица так и Император посадили по березке подле тех трех березок, которые в прошедшем году посажены Их Высочествами Великими Княжнами. Государыня сама брала заступ в руки и зарывала дерево. Государь взял одной рукой дерево, посадил его и накидал на корень его 28 лопаток земли» [1].

 

 

Император Николай I

 

 

 

Императрица Александра Федоровна

 

 

        В память о первом императорском посещении Фалля на высокой горе был воздвигнут восьмиугольный чугунный павильон в готическом стиле, обращенный к морю. В центре его на металлическом постаменте был утвержден бюст Николая I. Фамилии особ, сопровождавших императорскую чету, отмечены на бронзовых досках, укрепленных над арками, украшавшими стройную колоннаду портика. Вот эти фамилии:

 

Вице-Канцлер граф Несельроде

Тайн. Сов. Граф Матусевич

Полковник Раух

Посланник короля Датского граф Блюм

Обер-Церемониймейстер граф Воронцов-Дашков

Обер-шенк граф Мусин-Пушкин-Брюс

Министр Императорского Двора князь Волконский

Генерал-Адъютант граф Адлерберг

Действ. Ст. Сов. Мордвинов

Начальник Морского штаба князь Меньшиков

Действ. Ст. Сов. Арендт

Флигель-Адъютант князь Суворов

Ротмистр Львов

Фрейлина княжна Щербатова и

Фрейлина графиня Тизенгаузен.

 

        К слову, по проекту ротмистра Львова был сооружен один из мостиков фалльского парка – «прелестное сооружение, весь на воздухе и только концами упирается в берега; он весь легкой дугой, а под дугой прямой прут, который как бы стягивает концы. Николай I сказал: "Львов перекинул свой смычок через реку"» [2].

        Фалль превратился в летнюю резиденцию семьи Бенкендорфов: жены – Елизаветы Андреевны (урожд. Донец-Захаржевской; в первом браке Бибиковой), дочерей – Анны, Марии, Софьи, многочисленных родственников и знакомых. Разумеется, наездами бывал – освобождаясь от многочисленных служебных дел – и сам граф.

        В 1837-м Бенкендорф серьёзно заболел. Император Николай I был весьма обеспокоен болезнью своего любимца. «Император Николай – замечал граф М. Корф6, – проводил у его постели целые часы и плакал над ним, как над другом и братом... В одно из таких посещений Государь произнес перед окружавшими его следующие достопамятные слова: "В течение 11‑ти лет он ни с кем меня не поссорил, а со многими примирил"» [3].

        «Мало-помалу, с течением времени, опасность миновала, – вспоминал Александр Христофорович, – но выздоровление шло чрезвычайно медленно, и, что главное, не возвращались силы. Врачи настаивали на поездке в чужие края, но я решительно объявил, что поеду только в любезный мой Фалль… Наконец, 12‑го мая, подвезли меня к казенному пароходу, на котором я должен был совершить мой переезд морем. Вся английская набережная была усыпана зрителями и лицами, собравшимися взглянуть на меня и пожелать мне доброго пути. Эти проводы были для меня очень трогательны, но истощили мои последние силы. Многие знакомые и даже люди посторонние провожали меня до Кронштадта.

        Так как петербургские мои врачи находили, что воздух Фалля, по возвышенности положения моего имения, может в первые дни быть для меня вреден, то государь приказал, чтобы на эти дни приготовили мне в Ревеле его Екатеринтальский дворец. Когда меня привезли туда, там уже ждал фельдъегерь, присланный от его величества осведомиться, как я совершил морское моё путешествие.

        В Фалле силы мои стали видимо возвращаться, и через несколько недель мне уже позволялось бродить, хотя всё ещё с большою осторожностью, по бесподобным моим рощам и садам. Это был ещё первый совершенный покой, которым дано было мне наслаждаться после 38‑ми лет деятельной службы. Я сбирался возвратиться в Петербург к 25‑му июня, дню рождения государя, но он положительно мне это запретил, требуя, чтобы я приехал, как и прежде предполагалось, в конце июля. Почти ежедневно его величество присылал ко мне нарочного курьера, и его письма сохраняются в Фалле, как драгоценное доказательство монаршего ко мне благоволения. 2‑го июля я оставил Фалль…» [4]

        Между тем в Петербурге к январю 1838 года сложилась блестящая партия: невеста – графиня Мария Бенкендорф, жених – князь Григорий Петрович Волконский, представитель одной из древних аристократических фамилий России.

        Вскоре после свадьбы молодые уехали в Италию, где родилась княжна Елизавета.

…В Фалле жили «людно, разнообразно, – рассказывал князь Сергей Михайлович Волконский, сын Елизаветы Григорьевны, – можно сказать, на большой дороге, на европейской дороге. С Петербургом постоянное сообщение: курьеры, фельдъегеря, адъютанты; за полторы версты не доезжая до Фалля, по ревельской дороге, до самого недавнего времени стоял маленький домик – конечно, готический, – маленький красный домик, в котором курьеры, фельдъегеря и адъютанты переодевались, прежде чем являться к графу. Гости постоянно…» [2]

 

Князь С. М. Волконский

 

 

        Среди паломников были художники Л. Х. Фрикке7, получивший в 1837 году золотую медаль за две картины с изображением мызы Фалль (ныне в ГТГ8 и ГРМ9), и С. М. Воробьев10, награжденный в 1838 году первой золотой медалью за картину «Вид на мызе Фалль».

        Неоднократно в Фалле бывал Владимир Андреевич Владиславлев, писатель, адъютант начальника штаба корпуса жандармов Л. В. Дубельта. Летом 1838 года в газете «Северная пчела» появилась его статья «Замок Фалль (отрывок из путевых записок)», в которой он, в частности, описывает внутренние помещения замка: «В замке нет ни позолоты, ни ярких красок. Кроме одной Китайской комнаты, все покои убраны готической мебелью от Гамбса11, ничто особенно не бросается в глаза, от того, что всякая мебель, всякое украшение равно прекрасны. Это поражающее согласие в убранстве оставляет необыкновенную прелесть».

        «Из картин, – продолжает Владиславлев, – в особенности замечательны: Воробьева – виды Московского Кремля, С. Петербурга от Горного корпуса, г. Смирны, алтаря Св. Храма в Иерусалиме, Иерусалима; Чернецова12 – вид Тифлиса, базар в Тифлисе, копия Поль-Поттеровой коровы13; Каналета14 (копии) – виды Венеции, развалины Сицилии и Рима, бракосочетание венецианского дожа с Адриатическим морем; Егорова15 – мальчики, играющие с сатиром; Кипренского16 – портреты трех дочерей графа А. Х. Бенкендорфа, писанные в их малолетстве; Венецианова17 – несколько прекрасных, верных картин из быта русского крестьянина; Басина18 – лошадь, испуганная громом; Тыранова19 – портрет Государя Наследника в кавалергардском мундире и девушка с тамбурином, восхищавшая на последней Выставке всех любителей живописи. Коллекция медалей графа Ф. П. Толстого20.

        В левом флигеле замка помещается небольшая церковь во имя Захарии и Елисаветы. В ней замечательны образа местные и в особенности запрестольный, изображающий Рождество Спасителя, работы Майкова21. Образ Божией Матери, греческой живописи, вывезенный из Константинополя, и два оригинала Каррача22: Божия Матерь и Архангел Гавриил…»

        Годом позже Н. Рейтлингер включил извлечения из путевых записок В. Владиславлева в свой «Путеводитель»: «На вершине горы, между двумя вековыми дубами, раскинувшими печально свои ветви, сложено за чугунной решеткою несколько камней. На верхнем из них утвержден щит, шлем и меч; на щите простая надпись: С Богом Войдите поклониться памяти достойнейшего генерала, и прочтите на чугунной доске: "Любезному брату моему Константину". Он был храбр, возвышен духом, исполненный любви к Царю и Отечеству, он кончил службу, кончив жизнь, 5 августа 1828 года, в турецком городе Праводах…» [5]

        Не без скрытой зависти, очевидно, краевед приводит слова В. Владиславлева, не единожды задерживавшегося по служебным делам в усадьбе своего начальника: «Надобно прожить несколько дней в Фалле, чтобы изучить живописное его местоположение; надобно видеть его с различных точек днем в полном освещении, при закате солнца, в лунную ночь, во время бурной грозы» [5].

        В 1840 году английская художница Элизабет Ригби23 провела неделю в бенкендорфском Фалле. Ее «Письма с берегов Балтики» не единожды переиздавались в Англии. Один из 20 офортов, украсивших второе издание (Лондон, 1842) – вид Фалля, приложенный к письму, где рассказывается о пребывании мисс Ригби в имении начальника III Отделения Собственной Его Императорского Величества Канцелярии. Восхищаясь «раем», в котором «придворный и философ, любитель природы и почитатель моды, поэт и художник, мудрец и чудак могут быть счастливы каждый на свой лад», художница живописует – в эпистолярном жанре – интерьеры замка и парк: «Там были готические залы с нишами, украшенными витражами, с колоннами, с резным дубом и мозаичными полами; несколько пожилых дам торжественно сидели на стульях с высокими спинками; группа оживленно беседующих молодых людей важно прогуливалась на переднем плане. Затем сцена менялась и появлялись деревья… перспектива здания замка. Завершающаяся линией морского берега, с яркими цветами и мраморными львами на первом плане, с барышнями в белом с настоящими розами в волосах».

        Мисс Ригби сделала портрет супружеской пары карандашом с натуры, впоследствии отлитографированный: А. Х. Бенкендорфа с женой Елизаветой Андреевной – «человека, который знает и хранит все тайны России», и «графини-матери, величественной женщины, всё еще пребывающей в зените своих чар».

        В Фалле много музицировали. Алексей Львов (адъютант Бенкендорфа, позже сенатор) «часами играл, стоя у дверей "колонной комнаты", один, без аккомпанемента, на своем "маджини"24» [2]. Он – автор музыки гимна Российской Империи «Боже, Царя храни!» (слова – В. А. Жуковского), первой исполнительницей которого стала старшая дочь Бенкендорфа Анна (в замужестве Аппони).

        Знаменитая певица Генриетта Зонтаг25 провела одно лето в Фалле, где «до сих пор стоит фортепиано, на котором она себе аккомпанировала; в парке есть скамейка, носящая ее имя, – ее любимое место» [2]. Аккомпанировал певице и придворный пианист Адольф Гензельт26, к слову учитель второй дочери графа – Марии, которой он посвятил романс. Мужа Марии – князя Григория Волконского (по возвращении из-за границы – попечителя Петербургского учебного округа) всегда влекло искусство. Он был свой человек в артистической богеме тогдашнего Петербурга. В музыкальном кружке братьев Виельгорских27 и князя В. Одоевского28 встречался с А. Пушкиным. Участвовал в спектаклях Императорского театра, где, по словам А. Смирновой29, «Грегуар Волконский производил фурор своим голосом». Князя Григория, обладавшего великолепным басом, сравнивали с итальянским певцом Луиджи Лаблашем30 («le petit Lablache"31). Знаменитый тенор Рубини32 подарил ему портрет с надписью «Al caro amico, principe Gregorio Wolkonsky» («Дорогому другу, князю Григорию Волконскому»).

        Несколько дней – в конце августа 1843 года – провел в бенкендорфском имении Федор Иванович Тютчев. О своих впечатлениях он поведал родителям в письме из Ревеля (от 3 сентября 1843 года): «Я не думал писать к вам из Ревеля. Я прибыл сюда из Фалля, где провел пять дней у графа Бенкендорфа вместе с Крюденерами33. Это у них я познакомился с графом. И поскольку было условлено, что после отъезда Государя (в Берлин – А. М.) они едут в Фалль, он очень любезно и настоятельно пригласил меня составить им компанию. Вследствие этого в прошлую субботу мы взошли на борт «Богатыря» на кронштадском рейде и в воскресенье в 11 ч<асов> утра прибыли в Фалль.

        Немного я видал людей, которые мне с первого взгляда казались так симпатичны, как граф Б<енкендорф>, и я чрезвычайно польщен тем приемом, который он мне оказал, – конечно, благодаря Крюденерше, потому что я был для него всего лишь незнакомцем. И всё это в соединении с его добрым нравом произвело то, что сегодня, прощаясь, мы расставались как добрые приятели. Он любезно проводил меня вместе с Крюденерами до Ревеля, и за те немногие дни, что я у него провел, нет такой любезности и предупредительности, каких бы он мне не оказал...» [6]

        В письме к жене (15/27 сентября 1843 года) Федор Иванович, находясь под обаянием личности начальника III Отделения («это поистине одна из самых лучших человеческих натур, какие мне доводилось встречать»), вскользь упоминает о Фалле: «самая местность считалась бы красивой даже в самых живописных странах».

        Между тем, 21 апреля 1844 года – накануне очередной поездки за границу для поправления здоровья – Бенкендорф составляет духовное завещание: «...Так как дочь моя, графиня Апоньи, вследствие выхода замуж за иностранца, теряет права на владение имуществом в пределах Российской Империи, и так как все права, переданные ей в первом моем завещании должны перейти на мою вторую дочь, княгиню Марию Волконскую, то пусть сия последняя делается владетельницею имений – Фалль, Мерремойз и Кэзаль, из состава коих Его Величество Государь Император Всемилостивейше дозволил мне образовать майорат. Ей, княгине Волконской, уступаю я этот майорат для исключительного владения, согласно условиям, приведенным в Высочайшем указе, данном Правительствующему Сенату 21‑го Октября 1837 г., вместе с движимым и недвижимым имуществом, землями, водами, лесами, лугами и всем тем, что после моей кончины будет найдено по этим трем соединенным имениям, и в моих домах, начиная с серебряных вещей и кончая малейшими принадлежностями, с точным и обязательным для помянутой моей дочери условием, что она ничего из этих вещей не посмеет ни растратить, ни продать, ни вывезти; всё, без исключения, должно оставаться там в неповрежденном виде сохраняемо и поддерживаемо, и никто не смеет простирать своих требований на это имущество.

        В случае смерти княгини Волконской майорат, на тех же самых условиях, переходит во владение ее сына, а после смерти последнего на детей его мужского и женского пола по праву первородства и таким образом имение постоянно будет считаться за их потомством.

        В случае, если она сама и все ее дети умрут, не оставив после себя потомства, то майорат по праву наследования переходит на дочь мою Софию, выходящую теперь замуж за Павла Демидова, и на их потомство, но если бы (чего Боже избави) всему нисходящему после меня роду суждено было прекратиться, то майорат достанется моему родному племяннику Константину Константиновичу Бенкендорфу, а за ним на всю нисходящую от него линию; но если бы и он также умер бездетным, то владение майоратом переходит на мою родную племянницу Марию Константиновну Толстую и ее детей, а за смертью ее и ее детей, владельцами майората должны сделаться ближайшие мои родственники, а именно дети моего двоюродного брата Павла Бенкендорфа...»

        23 сентября 1844 года, возвращаясь в Россию, Александр Христофорович скончался. Вот свидетельство князя Сергея Волконского: «Граф Бенкендорф умирал на пароходе, который вез его из Амстердама в Ревель. Последние его слова были: "Dort oben auf dem Berge" (Там наверху, на горе). Присутствовавшие не поняли; уже когда привезли тело в Фалль, бабушка разъяснила. Еще подробность. Прабабка, графиня Бенкендорф, поднималась на башню с подзорной трубой смотреть на прохождение корабля, державшего путь на Ревель мимо Фалля. Она видела корабль, но он нес уже покойника...» [7]

        В кабинете покойного графа («не очень большая комната, в одно окно» [2]), впрочем, ничего не переменилось: «огромное бюро, портреты государей, медали двенадцатого года и – бронза: бронзовый прибор, бронзовые бюсты, модели памятников, кусок дерева от гроба Александра I, вделанный в бронзу, в виде мавзолея. Здесь известная акварель Кольмана34, декабрьский бунт на Сенатской площади: бульвар, генералы с плюмажами и с приказывающими жестами, солдатики с белыми ремнями по темным мундирам, и в пушечном дыму памятник Петра Великого… Всюду – на потолке, как и во всём доме, на лепных украшениях, на дверных ручках, всюду бенкендорфский герб: три розы на щите, девиз: "Постоянство"» [2].

        Жизнь в Фалле продолжалась: «Из постоянных близких была всегда невестка графини, жена одного из двух ее братьев, – хорошо известная всему Петербургу, почти до девятидесятых годов дожившая "тетушка Захаржевская", la tante Lili. Она была урожденная Тизенгаузен… Другая постоянная летняя гостья была старуха Ковалинская, армянка… дочь (ее – А. М.), Аделаида Петровна, строгая старая дева, была компаньонкой графини. "Старый Коваляк" была прекурьезный тип. Она всегда сосала леденцы и, насосавшись, вынимала изо рта и завертывала в носовой платок. Когда она, чувствуя потребность высморкаться, вытаскивала платок, на нем висело всегда, как присосавшиеся пиявки, несколько леденцов… Она любила море и ходила в Фалле каждое утро купаться. Любила море, но боялась холодной воды. И вот чтобы входить в финские волны, она надевала салоп. Вокруг нее кольцом стояли девушки, и пока барыня боязливо и с маленькими вскрикиваниями – "ой, батюшки, ой, батюшки!" – бережно опускалась в воду, одни девушки поднимали фалды салопа, а другие из кувшинов лили в море горячую воду...» [2]

        В июне 1849 года цесаревич Александр Николаевич побывал на могиле графа А. Х. Бенкендорфа и почтил память любимца своего отца, а в фалльском парке вместе с супругой посадил два каштана. В Фалльской башне внимание наследника престола несомненно привлёк «прелестный пастель, к сожалению, без подписи, портрет, писанный в Версале, когда они (Павел и Мария Федоровна, дед и бабка цесаревича – А. М.) ездили в гости к Людовику XVI» [2], и историческая чашка, появление которой таково: «Тилли (в девичестве Анна Юлиана Шиллинг фон Канштадт, мать графа А. Бенкендорфа – А. М.) их сопровождала, у нее как-то сделалась сильная головная боль, королева прислала ей чашку шоколаду и просила сохранить на память. Чашка Марии-Антуанетты в Фалле: прелестная севрская чашка, по темно-зеленому фону желтое плетение с цветами» [2].

        Летом 1853 года в Фалль, «ища восстановления своих сил в водах морского берега», приехали герцог Лейхтенбергский и великая княгиня Мария Николаевна. «Это был нескончаемый праздник (две недели – А. М.). Раз устроили на берегу моря чай; палатка убранная васильками. Понесли туда дивный саксонский сервиз с коровками, два человека в корзине несли на полотенцах; вдруг полотенце оборвалось, и весь сервиз вдребезги» [2].

        В 1857 году в Фалле появляется новая могила. Скончалась графиня Елизавета Андреевна, немного не дожив до свадьбы своей внучки Елизаветы…

        Зимой 1859 года в Рим приехал декабрист князь С. Г. Волконский35 с семейством. И вот Palazzo Salviati. Площадка на лестнице, где произошла встреча Елизаветы Григорьевны и камер-юнкера Михаила Сергеевича Волконского. Помолвка состоялась в Риме. Свадьба – 24 мая 1859 года в Женеве, где жила княгиня Софья Григорьевна Волконская, впервые увидевшая своего племянника Михаила во время поездки в Сибирь в 1854 году. Впоследствии внук декабриста Сергей Михайлович Волконский рассказал о любопытном факте: «В 1826 году, когда Сергей Григорьевич сидел в Петропавловской крепости, его посетила любимая племянница его, дочь Софьи Григорьевны, Алина. Она писала бабушке, старухе Александре Николаевне в Москву: "На нашем свидании присутствовал генерал Бенкендорф". Кто бы мог подумать тогда, что через 33 года, в Женеве, сын этого каторжника женится на внучке этого генерала?..» [8] Впрочем, в своих «Записках» князь С. Г. Волконский, с восхищением описывая военные подвиги А. Х. Бенкендорфа, также отмечал: «...Во всё время моей ссылки голубой мундир не был для нас лицами преследователей, а людьми, охраняющими и нас, и всех от преследований...» [9]

        Между тем, молодожены вернулись в Россию. «Миша худ, но хочет служить, – сообщал декабрист А. Поджио36 в письме Е. Неустроевой. – Жена английской школы, весьма умная, но красивая женщина».

        4 мая 1860 года в Фалле – «в шесть часов вечера, в большой спальне, что над "колонной комнатой"; там были кретоновые занавески с пассифлорами» [7] – у четы родился первый сын, которого в честь деда-декабриста назвали Сергеем. «Письмо твое дорого моему сердцу тем, – писал декабрист Волконский из Парижа в июне 1861 года сыну князю Михаилу, – что обещаешь мне доставить портрет моего крестника и милого внука, и, наконец, дорого мне заключением оного, последней строчкой оного, где гласишь "обнимаем тебя, дорогой наш папушка", это слово "наш" легло тепло в моё сердце как общее чувство Лизы с тобой ко мне, и тем более дорожу этим словом, что передано оно тобою не как звук, а чувство».

        Молодые родители послали Сергею Григорьевичу приглашение побывать в Фалле, в ответ на которое он написал: «В Фалле мне еще другое утешение – поклониться могиле Александра Христофоровича Бенкендорфа – товарищу служебному, другу и не только светскому – но не изменившемуся в чувствах – когда я сидел под запором и подвержен был Верховному Уголовному Суду».

        Летом 1863‑го князь Сергей Григорьевич гостил в бенкендорфском Фалле у княгини Марии Александровны, жены своего племянника князя Григория Петровича. Князь Сергей Михайлович Волконский вспоминал: «Помню в кресле сидящего, с большой белой бородой, и длинную трубку курящего дедушку, здесь... за чаем проходили бесконечные рассказы Сергея Григорьевича – от года первого до пятьдесят шестого... Спокойное настроение было нарушено тревожными известиями из Черниговской губернии: княгиня Мария Николаевна37 была сильно больна» [8].

        В Вороньки, имение Волконских, выехал только князь Михаил. Старший Волконский заболел и остался на попечении невестки. «Он целый день провел сидя в креслах, закутанный в пледе, – сообщала фалльские новости княгиня Елизавета, – только в этой недвижимости находит он облегчение своим страданиям... Сегодня опять получше, но слаб и спина болит. Решительно невозможно ему ехать в таком положении. Я спросила у Борха, он говорит – нельзя. Да папа бедный сам плачет, бесится над болезнью и говорит: не могу, не могу!»

…С Фаллем связаны другие детские воспоминания, «детские картинки» князя Сергея Волконского: «Мне три года. На ступенях каменного крыльца старая старушка англичанка: мисс Смит, гувернантка моих теток, двоюродных сестер матери, показывает мне, как пальцы складывать, чтобы выходил домик; указательный опускается и образует прилавок, мизинец – лавочник, и два больших пальца – покупатели… Дядя Петр Григорьевич Волконский, брат моей матери, посадил меня на лошадь и водит вокруг круга; мне боязно. После второго круга снимает меня, спрашивает: "Ну, как?" – "Не совсем ловко..."» [7]

        Увеличение семьи Волконских – Петр (1861), Мария (1863), Григорий (1864), Александр (1866), Владимир (1868) – побудило их, живших в Петербурге, приобрести имение Павловку в Борисоглебском уезде Тамбовской губернии и переехать туда.

        «...Местность, как степная, уныла, – вспоминал князь С. Волконский, – но вокруг дома старый парк в двести пятьдесят десятин… Всё было в запустении; только большие старые деревья радовали глаз, но всюду крапива, лопух, хворост… Не было ни одного хвойного дерева; первые две елки приехали с нами в корзинках на крыше кареты… они были не простые – бальзамические, и мать моя тут же их посадила во дворе направо и налево от въезда… Борьба с пустыней была деятельностью моей матери в Павловке…» [7]

        Любовь к деревьям и кустам княгиня Елизавета Григорьевна (впрочем, как и ее сын Сергей) унаследовала от матери княгини Марии Александровны, которая отлично знала названия, привычки растений. «Сколько ёлок, сколько каштанов переслала она к нам в Павловку, – вспоминал внук. – Этих фалльских уроженцев мать моя называла латинским эпитетом Fallesis» [7].

        В 70‑е годы, по установившейся традиции, на два павловских лета приходилось одно фалльское.

        Князь Сергей Михайлович вспоминает незабываемые прогулки по фалльскому парку: «В Фалле привыкаешь надписи читать. Много в саду чугунных скамеек: знакомые, кто приезжали, дарили на память скамейку со своим гербом и просили поставить на любимом месте. Читать девизы этих гербов, – какое развлеченье! Тут цветы и земляника, а тут же латинская надпись. "Pro fide et patria"38 – были мои первые латинские слова… Рано вливался романтизм в мое душевное настроение… Вечер, сумерки, ламп еще не зажигали. Бабушка на своем "эраре"39 играет – грустно, протяжно, а всё-таки как-то утешительно. Слушаю в блаженной полудреме…» [7]

        «В "колонной комнате" стояло длинное старое фортепиано, несуразное и с совершенно стеклянным звуком; но его берегли – оно было под стать всей прочей готической мебели, и за ним пела, так говорили мне, знаменитая певица Зонтаг… На этом неуклюжем фортепиано вечерами с матерью сперва учился, а впоследствии играл в четыре руки; переиграли Гайдна, Моцарта, Бетховена, Вебера – каким стеклянным звуком и по каким старомодным изданиям!.. На этом же фортепиано играл однажды пасторальную симфонию с великим князем Константином Константиновичем40, впоследствии К. Р., который кадетом приезжал в Фалль с прочими учениками Морского училища...» [7]

        Много позже князь Сергей Волконский напишет и такое: «Купанье в море! В тележке гурьбой, на сене, покрытом полостью: в тележку запряжен или Фалль, или Ястреб – низкорослые лошадки, темно-бурые, а хвост и грива белые… Лесом едем. Поперек дороги корни; трясемся, смеемся. Лошадью пахнет в пахучем лесу… Вот последний пригорок, и за ним обдаст нас шум морской. Спускаемся под гору; колеса в песке вязнут; серая морская трава по бокам дороги. Раздеваемся в дощатом "купальном домике"; босиком по песку вприпрыжку через колючую траву в воду! Волны набегают, обдают. Гладкое песчаное дно, ровное, крепкое. Иногда под подошвой легкое щекотанье – то маленькая камбала высвобождается из-под ноги. Никогда уже нигде я не мог после этого купаться – только море или океан; ни реки, ни пруда не выносил, не мог выносить, чтобы нога уходила в мягкое, вязкое, – это противоречило аристократичности первых впечатлений...» [7]

        Марина Цветаева, переписывая воспоминания князя («крупными, почти печатными буквами» [10]), по этому поводу размышляет: «Автор совершает здесь забавную ошибку: аристократизм личного восприятия он делает свойством предмета, внутреннее перемещает вовне. Так, поверив ему на слово, нам придется ждать аристократизма от всех, кто когда-либо в детстве купался на Балтийском море: песок под ногой у всех один! Ergo41: Балтийское море создает аристократов. – Думаю, что дело здесь не в песке, а в ощупи, и даже не в ощупи, а в молниеносном перенесении внешнего впечатления на душу: твердый песок под ногой становится символом. Соответствие ноги и почвы. Мягкого и вязкого автор не переносил уже потом всю жизнь – ни в чем, нигде: услужил ему балтийский песок! Но – не показательная ли подмена? Вместо современного, в ушах навязшего: "Я создал горы, воды, звезды, тучи!"… – вдруг: "Меня создал балтийский песок". Обкрадывать себя – не первая ли примета неизбывного богатства?» [11]

        А 10 июля 1871 года в Фалле принимали цесаревну42 Марию Федоровну43. «Как запомнились мне подробности этого посещения, – рассказывал Сергей Михайлович. – Приехали с ней: гофмейстерина княгиня Юлия Феодоровна Куракина, фрейлина графиня Апраксина, фрейлина императрицы Марии Александровны Жуковская, дочь поэта, генерал Стюрлер, князь Суворов и секретарь цесаревны Оом. Хорошо помню платье цесаревны – серой парусины, отделанное полосой красного бархата под кружевной прошивкой. Помню, у матери было белое легкое летнее платье и шляпа кружевная с листьями и черными ягодами; бабушка была в сером шелковом» [7].

        После чаепития «вышло всё общество с террасы: впереди моя мать с цесаревной, а бабушка осталась дома. "Сережа! Петя!" – кликнула мать. Вмиг мы выбежали и, как два пажа, очутились за цесаревной. Пошли дорожками вниз, перешли через Львовский мост; поднялись к старой развалине над крутым берегом реки; спустились к другому мосту, который дети называли "длинный мост", хотя он был не длиннее, а только уже прочих; поднялись к "царской беседке" с бюстом Николая I в память его посещения и оттуда пришли к воротам, которые ведут в лес, где нас ждали экипажи для катания по парку.

        Цесаревна была мила, в радостном, почти детском настроении духа. Она рвала цветы направо и налево от дороги; но вдруг увидела землянику – вот уж прямо как ребенок обрадовалась. Заметив это, мы с братом стали рвать землянику и подавать ей. Очень нас поразило, что она съедала все ягодки, даже самые зеленые… Когда мы сходили по крутой дорожке, что ведет от "царской беседки", я услышал, что она спросила мою мать:

– Vous ne l\'avez pas vu? (Вы его не видели?)

– Mais non, pas encore (Нет еще).

– Je vais vous le montrer (Я вам его покажу).

Она остановилась и стала раскрывать под шеей медальон. В перчатках, без зеркала трудно было; мать моя помогла:

– Vous permetter? (Вы позволите?) – раскрыла медальон и воскликнула: – Quel beau garçon! (Какой красивый мальчик!)

– Кто это, мама? – спросил я.

– Это мой сын, – сказала цесаревна.

C\'est les premieres paroles que je vous entends prononcer en russe (Это первые русские слова, которые я слышу от вас), – сказала моя мать…» [7]

        Последнее своё лето в «бабушкином» Фалле князь Сергей Волконский «прожил в "избе", что на той стороне реки над водопадом из-за лесу выглядывает» [7]. «Мне были приятны и самостоятельность и красивое одиночество. Утренняя радость, утренний гам лесной и первый брызг лучей сквозь росистые ветви обдавали меня, когда по каменной лестнице спускался к цепному мосту, чтобы идти в большой дом. Смолисто-хвойная задумчивость обнимала меня, когда в вечернем сумраке по каменным ступеням поднимался к своему жилищу. Уезжая в восьмой класс, прощаясь с бабушкой, положил на стол ключ от "избы":

– Могу им еще когда-нибудь воспользоваться?

– Пока я на этом свете, всякий раз, как пожелаешь...» [7]

        Через два года, в сентябре 1880‑го, княгиня Мария Александровна поехала к сестре графине Анне Аппони. Вскоре из Рима пришло известие о её болезни. «Мы с матерью выехали, – вспоминал князь Сергей Михайлович. – …Застали бабушку в живых еще в течение двенадцати дней. <…> Она скончалась 4 ноября в шесть часов вечера. <…> Мы отвезли гроб на станцию и поставили в вагон; покрыли красным покровом, обложили пальмами; вагон запечатали. Печати сняли в Ревеле. Так, среди снега и мороза предстал под красным покровом и, обложенный римскими пальмами, проследовал в Фалль и стал в домовой церкви, в так называемом "церковном доме", гроб княгини Марии Александровны Волконской. Был мягкий зимний день. Гора была покрыта белым снегом и, белая, расстилалась книзу долина; черные из-под белых подушек глядели еловые ветви, в то время как зеленые пальмы ложились в могилу…» [7]

        После смерти матери княгиня Елизавета не так часто бывала в бенкендорфском имении. Дети выросли, получив от матери прекрасное воспитание. Тамбовская Павловка стала местом ее творческого уединения.

        Постепенно княгиня женила сыновей: в 1890 году состоялась свадьба князя Петра Волконского и княжны Елисаветы Шаховской; в 1892 году – князя Владимира Волконского и Анны Звегинцевой; в 1894 году – князя Григория Волконского и графини Иды Дампиер. Дочь – княжна Мария осталась с матерью. Барон Николай Остен-Дризен рассказывал: «Е. Г. держала себя совершенно независимо в петербургском обществе… У Волконских была дочь Мария Михайловна. В нее влюбился один из молодых великих князей и просил у родителей ея руки. Большинство петербургских аристократов посмотрело на такой случай как на счастие и не задумалось бы одарить им своего ребенка. Но гордая Е. Г. держалась иных принципов – "Волконские ведут свой род от Рюриковичей, – будто бы сказала она (её дед, Пётр Михайлович Волконский – XXVI колено по прямой нисходящей мужской линии от знаменитого предка), – для них не может быть особенной честью морганатический брак". И великому князю было отказано».

        Далее последовало рождение внуков: князя Михаила Петровича (1891), княжны Елены Владимировны (1894), князя Вадима Григорьевича (1895)… Дочку князя Григория Волконского, родившуюся в 1896 году, назвали в честь бабушки Елизаветой.

        В 1895 году Елизавета Григорьевна поздравила брата Петра со свадьбой его двадцатипятилетнего сына князя Григория Волконского, женившегося на графине Софье Павловне Шуваловой.

        А в августе следующего, 1896‑го, на фамильном кладбище в Фалле княгиня отдала последний поклон брату…

        После похорон Елизавета Григорьевна вновь приехала в Павловку…

        8 февраля 1897 года княгиня Елизавета Григорьевна заболела крупозным воспалением легких. А 15 февраля «княгиня Волконская опочила».

        Семья Волконских выразила желание совершить ее погребение в соответствии с обрядами Православной Церкви в Павловке, но получила категорический отказ со стороны Святейшего Синода (в 1887 году княгиня приняла католичество). После отпевания Елизаветы Григорьевны в католической церкви св. Екатерины в С.‑Петербурге, она была похоронена на семейном кладбище в родовом имении Фалль…

        Впрочем, для визитов в Фалль многочисленных родственников и знакомых радостных поводов было больше. Семейство князя Григория Петровича быстро умножалось – прибавились Петр (1897), Павел (1898), Софья (1899)…

        «Знаменитый замок Фалль» по-прежнему привлекал к себе внимание. Приметы нового явственны уже в самой поездке из Ревеля в Фалль: помимо традиционной, на лошадях («довольно утомительной, так как приходится ехать в экипаже в продолжение 32 верст»), «во втором случае переезд упрощается железной дорогой, которая привозит вас из Ревеля в Кегель в 45 минут, откуда на лошадях в сторону надо проехать всего лишь 13 верст».

        О «приезжих туристах» упоминает в своем кратком очерке литератор С. Уманец44, который, похоже не без содействия владельца, имел возможность детально ознакомиться с достопримечательностями бенкендорфского имения. Повествование начинается с описания внешнего вида замка: «...Смешанно-готический стиль, двухэтажный и не большой по размерам. Посреди здания бросается в глаза висящий на стене 6-футовый термометр» [12].

        Далее – во время неспешной прогулки по парку – зарисовки: водопад, цветники, мраморные вазы, изящные статуи, оранжереи, «скамейка Росси», могила графа А. Х. Бенкендорфа… В совершеннейший восторг привело паломника творение Алексея Львова – «мостик, сплетенный словно из проволоки, который тянется на 45 шагов и колеблется при малейшем прикосновении к нему ноги. Едва только вступит на него незнакомый с его устройством путник, как этот висячий механизм начинает колебаться; опасение за его прочность невольно прибавляет шагу у проходящего и тем самым увеличивает быстроту качанья, и перепугавшийся пешеход, добежав до другого берега, считает за счастье, что благополучно миновал опасность, существующую, конечно, только в его воображении» [12].

        Весьма детально описание парадных комнат первого этажа замка: столовая, «колонная», «оружейная»… Наконец, «небольшая комната, увешанная фамильными портретами владельцев замка и носящая название "вазной" комнаты по громадной яшмовой вазе, занимающей всю ее середину. Ваза эта имеет свою историю. Она стояла прежде в залах Зимнего дворца в Петербурге, и во время пожара дворца, в царствование Императора Николая Павловича, была спасена графом А. Х. Бенкендорфом и подарена ему государем. Ваза эта плоская, на длинной массивной подставке, вышиною в человеческий рост и очень напоминает такую же вазу из темно-серого мрамора в одной из малых зал Императорского Эрмитажа» [12].

        В кабинете князя П. Г. Волконского «хранится, как святыня, в особом черном металлическом ларце, украшенном короной, частичка от гроба в Бозе почившего Императора Александра Павловича. На низком камине – артистически исполненные, небольшие белые мраморные фигуры Барклая-де-Толли и графа М. И. Кутузова, превосходные копии статуй, поставленных в честь славных генералов войны 1812 г. на площади перед Казанским собором в Петербурге… небольшие, четырехугольные, из слоновой кости медальоны (числом 53) всех наших великих князей, царей, императоров, от Рюрика до императора Павла включительно, развешанные в последовательном порядке по задней стороне высокого, стоящего посреди комнаты рабочего бюро покойного князя в старинном стиле, обращенной к окнам» [12].

        По «винтовой деревянной лестнице» можно подняться на верхний этаж дома, где расположены «классная комната, комната нынешнего владельца, спальня двух младших князей, людские и китайская комнаты», и «по винтовой же узенькой лесенке» – в «башню замка с флагштоком – его высочайший пункт, откуда, с маленького круглого балкончика, расстилается пред взором вся окрестность, вплоть до моря, и виднеется вдали Ревель с остроконечными шпилями его кирок...» [12].

        Между тем в декабре 1909 года в фамильном некрополе Бенкендорфов-Волконских появилась еще одна могила: умер князь Михаил Сергеевич Волконский. Гроб с телом отца привез из Италии в Фалль его сын князь Сергей Волконский. Задержавшись в отчем доме, князь просматривает бумаги прадеда: «[Архив] не обширный. Он весь вмещается в небольшом бюро, в той же башне. Бюро с вензелем Марии Феодоровны – подарок императрицы. Исторического почти ничего. Пять писем Николая I, адресованных в Фалль. Совершенно частного характера, но прелестные по дружественности тона. Начинаются – "Cher ami"45, кончаются – "Кланяюсь в ножки Вашим дамам". В одном из них он извещает, что умер "этот славный Сукин". Это тот Сукин, который был комендантом, когда декабристы сидели в крепости» [2].

        Осенью 1911 года Сергей Михайлович пишет литературно-философские эссе, составившие книгу «Разговоры». Разговор восьмой – «Былое – Фалль» – имеет посвящение «Князю Петру Петровичу Волконскому» и эпиграф: «Что сладко мне помнить, так это чудное место, где я родился» [2].

В «Разговорах» описаны беседы кузенов.

«– Водопад большой?

– Большой – не с камня на камень, а большой, настоящий, отвесный водопад во всю ширину реки.

– А река?

– До водопада тихая; в низких, мягких, зеленых берегах – черная, глубокая; а после падения – бурливая, шумящая, много пены.

– А ручьи?

– Журчат отовсюду, на поворотах, из-под кустов, будят, зовут, оглушают на каждом шагу.

– Парк?

– 54 версты дорожек. Лиственницы и каштаны самые великолепные, какие я когда-либо видел.

– Холмисто?.. Ну, конечно, раз водопад.

– И холмисто, и скалисто.

<...>

– А прибавьте воспоминания! Ведь я вырос в этом. Понимаете, всё, всё готика – последняя скамейка в парке; каждое кресло в доме – маленький Миланский собор. И всё насыщено воспоминаниями, не моими личными – это само собой, – а воспоминаниями… я не смею сказать историческими, но…

– "Хроническими"?

– Ну да, вы понимаете. Ведь хроника такого дома, как бенкендорфский, есть нечто большее в смысле близости к истории, чем семейная хроника какой-нибудь дворянской семьи, жившей "у Харитонья в переулке". Тут вся царская семья того времени, короли и королевы, конгрессы, коалиции, свидания. Всё либо прошло, либо оставило свой дух. Начиная с очаровательного портрета Марии Феодоровны...» [2]

        Наступившие вскоре смутные времена – война, революции…– не обошли стороной Фалль и его жителей. Брат Григория Петровича князь Петр Волконский, проживавший с матерью в Петрограде, в июне 1919 года был арестован. Его жена, княгиня Софья Волконская (урожд. Бобринская; в первом браке – княгиня Долгорукова), узнала об этом, будучи за границей, и поехала хлопотать о муже.

        Путь в Россию проходил через Эстонию. Осенью княгиня добралась до Ревеля, где и ожидала оказии для перехода через границу. Тогда же она ездила в Фалль знакомиться с новым frère\'ом46 (князем Г. П. Волконским – А. М.) и его многочисленною семьей. «Я много слышала от П. П. о прекрасном старом Фалле, в котором протекло всё его детство; о парке, простиравшемся до самого моря, о мостике, аркою перекинутом через речку, о старом доме с окнами на водопад.

        Прекрасный старый Фалль!

        Неужели толпа, громившая его, бившая вещи, рвавшая книги, уничтожившая всё в доме вплоть до последней фарфоровой безделушки, усыпавшая все полы сплошь, точно густым белым ковром, сотнями и сотнями вырванных из книг печатных страниц, – неужели эта толпа состояла не из горилл, а из людей, таких же людей, как мы с вами?

        Бедный старый Фалль. Изо всего, что было в доме, уцелел лишь один единственный предмет – огромная ваза из темного ясписа47, вышиной больше человеческого роста, стоявшая когда-то в Зимнем Дворце и подаренная Императором Николаем Первым шефу жандармов графу Бенкендорфу, прадеду П. П. Ваза была опрокинута, сброшена с пьедестала на пол, – ее били, топтали, рубили топорами, но разбить всё-таки не смогли. Царская ваза одна устояла против злобной ярости разнузданной толпы. Какая символика!..»

        Из Питера, так как мужа перевели в московскую тюрьму, она проследовала в первопрестольную. «Прямо с вокзала, – вспоминала княгиня, – отправилась на Шереметевский переулок; там, мне сказали, живет двоюродный брат П. П., бывший директор Императорских театров, князь Сергей Михайлович Волконский. Живет не один, их там, в небольшой квартире, пять человек. Я была шестая. Всем им незнакомая, – и Сережу-то я всего два-три раза видела, – свалилась как снег на голову. Позвонила в один ненастный день у дверей: "Я приехала выручать Петра Петровича. Можно мне жить у вас?" – "Конечно". Потеснились, дали мне комнату, приютили...»

        Разумеется, княгиня рассказала об услышанном и увиденном в Фалле. Внук декабриста, лишенный преемниками «первых борцов за свободу» своего тамбовского имения Павловки, писал в ту пору воспоминания. Второй том – «Родина» – начинался главой о Фалле, заканчивавшейся словами: «Теперь от фалльского дома остались одни голые стены; в 1918 году там стояли наши красные войска: остались голые стены. Жаль...» [7]

        Чуть позже Марина Цветаева напишет в эссе «Кедр» [11]: «Такие угодья, как "Фалль" и как "Павловка", не возникают в час, это работа поколений, как готические соборы. От предка к потомку, от зодчего к зодчему, владелец родового имения – преемник, на нем жестокая двойная ответственность: сохранить и довершить. В "Фалле" (имении Бенкендорфов) нагляднее выявлена охрана прошлого, в этой главе прежде всего – дед.

        В "Павловке" (более молодом имении Волконских) упор в творческой работе, в этой главе прежде всего – внук...»

        Фалль притягивал… спасал…

        Княгиня С. Волконская продолжала хлопоты по вызволению мужа из тюрьмы. Долгое время безуспешные. Луч надежды забрезжил после заключения договора между Советской Россией и Эстонской республикой (февраль 1920 года). Один из пунктов Тартуского договора48 предусматривал возможность репатриации. У князя П. Волконского появился шанс. «...Не позволит ли примеч. к ст. 4‑й, – писал он жене в записке из тюрьмы (от 11 февраля 1920 года), – тебе и матери повидать Фалль? М. б. оттуда легче повлиять на мою судьбу. Авось не умру: дело ведь идет к весне...»

        22 февраля княгиня передаёт записку: «Простите за плохую сегодняшнюю передачу… Приятных новостей никаких. Не признаете ли целесообразным дать мне в воскр. письмо к матери, прося ее прислать мне (оказию я найду) ее эстонские бумаги и, если возможно, чтобы Сеппер постарался выцарапать твои? Можно и несколько слов Грише...»

        После освобождения князя из тюрьмы (25 февраля) Волконские уехали в Петроград, где и ожидали бумаг на выезд из России. Наконец пришел долгожданный документ – «на роскошной бумаге, с гербами Эстляндского дворянства, за большими печатями, за подписью предводителя фон Лилиенфельда, удостоверялось, что П. П. принадлежит к внесенному в Эстляндский дворянский матрикул роду светлейших князей Волконских».

        Потомок Рюрика (XXIX колено), включенный вместе с матерью и женой в список эстляндских репатриантов, покинул Россию...

        Между тем Фалль вызволил из «коммунистического рая» и графа П. К. Бенкендорфа, обер-гофмаршала Императорского Двора. «Дядя Павлин Бенкендорф, – рассказывала княгиня С. Волконская, – был высокий, красивый, худощавый старик, до конца сохранивший и изысканную прелесть манер, и как внешнюю, так и внутреннюю свою безукоризненность... В начале февраля 1921 года их, наконец, выпустили. Переехав эстонскую границу, старый граф заболел и тут же в карантинной больнице в три дня скончался... Похоронили его на семейном кладбище в Фалле...»

        Мемуары правнука графа А. Х. Бенкендорфа Сергея Михайловича Волконского были изданы в 1923–1924 гг. в Берлине. Первый том («Лавры. Странствия») заканчивается главой «Рим»: «…Умерли в Риме и похоронены в Фалле:

        Моя бабушка с материнской стороны, княгиня Мария Александровна Волконская, рожденная графиня Бенкендорф…

        Мой отец, князь Михаил Сергеевич Волконский…

        Мои двоюродные братья, князья Александр и Петр Петровичи...» [13]

 

        Postscriptum

 

        В начале двадцатых годов центральную часть усадьбы Фалль передали министерству иностранных дел, оставив князьям Волконским небольшой надел земли, заплатив за реквизированное около 9 тысяч крон. В 1927 году часть территории усадьбы разделили на 17 участков и передали местным жителям, а 30 гектаров в 1934 году выделили для правительственных дач и обнесли их район каменной оградой.

        С 1940 года – новые хозяева: Красная, Германская и вновь Красная армия, ставшая уже Советской, – со всеми «прелестями» военного городка: клубом и военторгом в Шлосс-Фалле, блочными пятиэтажками и финскими домиками...

 

Фалль. Современная фотография

 

 

 

      

Примечания

 

1. Князь Сергей Михайлович Волконский (1860–1937) – российский театральный деятель, режиссёр, критик, мемуарист, литератор; камергер, статский советник.

2. Граф Александр Христофорович Бенкендорф (1783–1844) – российский военачальник, генерал от кавалерии; шеф жандармов и одновременно Главный начальник III отделения Собственной Е. И. В. канцелярии (1826–1844).

3. Штакеншнейдер Андрей Иванович (1802–1865) – российский архитектор, спроектировавший ряд дворцов и других зданий в Петербурге и Петергофе.

4. Львов Алексей Фёдорович (1798–1870) – российский скрипач, композитор, дирижёр, музыкальный писатель и общественный деятель. Инженер-путеец по образованию, адъютант графа Бенкендорфа, впоследствии руководитель Придворной певческой капеллы в 1837–1861 годах. Создатель музыки гимна «Боже, Царя храни!» (1833) и других сочинений.

5. Владиславлев Владимир Андреевич (1807–1856) – российский писатель. Боевой офицер, участник польской и турецкой кампаний, впоследствии служил по корпусу жандармов. Написал четыре части «Повестей и рассказов». Известен как издатель альманахов «Утренняя заря», в которых печатались известные литераторы.

6. Корф Модест Андреевич (1800–1876) – барон, с 1867 г. граф; директор Императорской публичной библиотеки (1849–1861), почётный член Петербургской Академии наук. Автор мемуаров, печатавшихся в «Русской старине» в 1899­–1904 гг.

7. Фрикке Логин (Логгин) Христианович (1820–1893) – живописец, акварелист.